©
Николай Плотников (по материалам статьи «Завещание Хабермаса» в издании «НОВАЯ ГАЗЕТА», 16 марта 2026г.:
1. Маркс писал, что философы лишь различным образом объясняли мир, тогда как задача состоит в том, чтобы его изменить. Для Хабермаса этот тезис имел двойную силу. Во-первых, он принадлежал к поколению западногерманских интеллектуалов, которые после катастрофы нацизма стремились к подлинно новому началу, — в полном сознании исторической ответственности. Разрыв с прежним способом мышления был для него не риторической позой, а экзистенциальным императивом при создании новой политической культуры.
2. Первое публичное выступление двадцатичетырехлетнего студента Боннского университета, выходца из состоятельной семьи Дюссельдорфа, было скандальным. В газетной рецензии на послевоенное издание «Введения в метафизику» Хайдеггера Хабермас обрушился на слова учителя о «внутренней истине и величии» национал-социалистического движения — слова 1935 года, оставленные в издании 1953-го без единого комментария. Упрек в идейном коллаборационизме произвел ошеломляющее действие на фоне тогдашнего культа Хайдеггера.
3. После объединения Германии он настаивал на том, что единая страна должна строить свою идентичность на основе западных либерально-демократических ценностей и «конституционного патриотизма» [такой патриотизм предполагает, что идентичность строится вокруг приверженности гражданским демократическим ценностям, закрепленным в Конституции, но не вокруг этнической группы - ред.], а не возвращаться к традиционному национально-государственному нарративу. В 1999 году он защищал натовские бомбардировки Белграда как предвосхищение «будущего космополитического состояния» в духе Канта — позиция, вызвавшая острые разногласия даже среди единомышленников.
4. Главным философским открытием Хабермаса стала трансформация марксистского понятия практики. До него оно ассоциировалось почти исключительно с производством и трудом. Хабермас включил в него новое измерение — коммуникацию и общение. Уже в своей хабилитационной работе... он показал, как формирование раннебуржуазной общественности — с ее культурой литературно-философской дискуссии в эпоху Просвещения и романтизма — создало исторический прецедент публичного разума, опирающегося на обмен аргументами, а не на традицию или власть.
5. Теория коммуникативного действия — это не просто академический социологический трактат. Это одновременно программа нормативной трансформации публичной сферы.
После того как от марксистской идеи социальной революции отказались даже немецкие социал-демократы, Хабермас предложил иной идеал: не революционный захват власти, а постепенное расширение пространства рациональной коммуникации в обществе.
6. 1967 году, в разгар студенческих протестов, Хабермас бросил левым лидерам обвинение в «левом фашизме» — упрек в готовности ради революционных целей прибегать к манипуляции и насилию, разрушая тем самым саму основу демократического дискурса.
Отсюда и воодушевление, с которым он встретил демократические революции в Восточной Европе 1989 года — как практическое подтверждение теоретического тезиса о политической силе гражданского общества и его коммуникативного потенциала. Той же логикой объясняется и нарастающая тревога, с которой в последние годы жизни он предупреждал о фрагментации публичной сферы в эпоху социальных медиа: об утрате общего горизонта, без которого коммуникативная рациональность превращается в какофонию замкнутых информационных пузырей.
7. При всей своей критике позднего капитализма он оставался убежденным сторонником идеи прогресса в реализации идеалов западного модерна. Разум, демократия, секулярность, правовое и социальное государство — эти принципы он понимал не просто как европейское наследие, но как универсально значимое достижение человеческой цивилизации, воплощенное в институтах либерального конституционализма.
Все страны Восточной Европы становились для него успешными или неудачными кейсами вестернизации.
8. Хабермас последовательно критиковал Соединенные Штаты и неолиберализм; его «западность» — это приверженность универсальным принципам правового государства, секулярной публичной сферы и социальной солидарности как европейского наследия Просвещения.
Сегодня действительно закончилась эпоха, когда нормативный универсализм и принципы демократического правового государства можно было отождествлять с торжеством западного модерна. Но и альтернативы ему в облике современного авторитарного капитализма едва ли выглядят убедительнее. Это, возможно, самый болезненный урок, который нынешнее поколение вынуждено усваивать на фоне войн, популистских разворотов и распада международного порядка, который Хабермас считал своим предметом защиты.
Михаил Минаков (по материалам статьи «Незавершённый проект и незатянувшаяся рана. Памяти Юргена Хабермаса», sapere.online):
1. Он нёс в себе опыт страшного (в буквальном, непереносном смысле слова) прошлого и передавал его мудрость настоящему, которое, как мы теперь видим, медленно, но неумолимо сползает в новый хаос: войны на континенте, подъём авторитаризма, эрозия публичной сферы в усталых демократиях и вездесущее торжество цинизма, маскирующегося под реализм.
2. Он оставил нам способ мышления: убеждённость в том, что разум не исчерпывается инструментальной калькуляцией, что язык — не только средство манипуляции, но и среда взаимопонимания, что критика возможна, потому что истина — не чья-то собственность, а горизонт, к которому мы движемся вместе, пусть и никогда его не достигая. И он оставил нам незавершённый спор — спор, который обязывает нас не оплакивать потерю, но продолжать незавершенный проект.
3. 1929 году, когда Хабермас появился на свет, Веймарская республика доживала последние годы. Его отец, коммерческий директор торгово-промышленной палаты в Гуммерсбахе, вступил в НСДАП в 1933-м — не как фанатик, а как «попутчик», один из миллионов, чья податливость и сделала нацизм возможным. Мальчик рос в Гитлерюгенде (не по выбору, а по принуждению); в 1944-м, пятнадцатилетним, был призван на Западный вал. Но подлинным первым травмирующим потрясением стал не сам нацизм — ребёнок, выросший внутри режима, не имел точки отсчёта для его оценки. Потрясением стал конец: Нюрнбергский процесс, кадры из концентрационных лагерей, внезапное осознание того, что мир, в котором ты жил и который казался нормальным, был, по словам самого Хабермаса, «политически преступной системой». Это переживание, в котором смешаны и шок узнавания правды, и запоздалый стыд за себя и отца, определило всю его последующую мысль. Разум, для Хабермаса, никогда не был чем-то само собой разумеющимся. Разум был задачей, тем, что нужно отвоёвывать у варварства снова и снова, без гарантий окончательной победы.
4. Хоркхаймер и Адорно вынесли Просвещению приговор: разум, призванный освободить человека от мифа, сам превратился в миф; инструментальная рациональность, подчиняющая природу, с той же логикой подчиняет людей; Освенцим — не случайность, а закономерный итог проекта модерности. Диагноз был страшен — и, на первый взгляд, безупречен. Но Хабермас увидел в нём «перформативное противоречие»: Хоркхаймер и Адорно использовали разум для того, чтобы объявить разум бессильным; они обращались к читателю с рациональными аргументами, одновременно утверждая, что рациональные аргументы — орудие господства.
5. [В 2004 году] в Баварской католической академии в Мюнхене Хабермас встретился с кардиналом Йозефом Ратцингером, будущим Бенедиктом XVI, для диалога о вере и разуме. И тот, кого привыкли считать апологетом секулярного проекта, произнёс нечто удивительное: он признал, что религиозные традиции сохраняют моральные и антропологические содержания, которые секулярный разум не сумел полностью заместить. Это признание, сделанное, как подчеркнул Хабермас, с позиции «методологического атеиста», не было капитуляцией. Это было жестом интеллектуальной честности: даже самый последовательный защитник модерности способен увидеть её пределы, не отказываясь от неё. Готовность пересматривать собственные позиции — а Хабермас делал это неоднократно — была, пожалуй, его самым глубоким уроком.
6. Вторая катастрофа, в которой мы живём сейчас, разворачивалась на его глазах: распад послевоенного порядка, кризис Европейского союза, война в Украине, подъём авторитарного популизма, превращение публичной сферы в арену манипуляций и ненависти. Хабермас не дожил до её развязки. Но он успел поставить ей диагноз и в своём последнем тексте, по существу, произвести ревизию собственного наследия.
7. Он был философом-активистом в самом точном и строгом смысле этого слова. Не кабинетным теоретиком, который лишь изредка, снисходительно, опускает взгляд на грешную землю политики. Не революционером, для которого мысль — лишь подготовка к радикальному действию. Хабермас вмешивался в политическую жизнь постоянно, систематически, аргументированно — и делал это на протяжении семи десятилетий, от ранней статьи о Хайдеггере до последнего эссе о крахе западного порядка. Historikerstreit, объединение Германии, распад Восточного блока, Югославская война, конституция Европейского союза, Иракская война, пандемия, война против Украины — не было крупного политического события в послевоенной Европе, на которое Хабермас не откликнулся бы развёрнутой, тщательно аргументированной позицией.
Но вот что принципиально: его активизм никогда не переходил в утопическое насилие. Хабермас, прошедший через увлечение студенческим движением шестидесятых, очень рано — раньше многих — распознал опасность радикализации. Уже в 1968 году он предупреждал об угрозе «левого фашизма» — формула, за которую его яростно атаковали тогда и которая, увы, оказалась пророческой. Он видел, как благие намерения превращаются в террор, как жажда справедливости — в жажду мести, как критическая теория, попав в руки фанатиков, становится орудием подавления. И он сделал из этого вывод, определивший всю его дальнейшую позицию: задача философа — не перестраивать мир по чертежу, а создавать и защищать пространство, в котором люди могут разговаривать друг с другом без принуждения. Не утопия, но и не капитуляция: терапия.
8. Хабермас обязывает нас, восточноевропейских интеллектуалов, к болезненной, но необходимой самокритике: умеем ли мы, кто считает себя борцами за свободу, вести разговор, а не войну? Способны ли мы слышать аргумент, а не только выкрикивать позицию? Или мы, сами того не замечая, воспроизводим логику насилия, которую якобы преодолеваем?
9. В каждом акте серьёзной речи, утверждал Хабермас, опираясь на теорию речевых актов Остина и Сёрла, неявно содержатся четыре притязания: на истинность (то, что я говорю, соответствует фактам), на правильность (то, что я говорю, уместно в данном нормативном контексте), на правдивость (я действительно думаю то, что говорю) и на понятность (мои слова имеют смысл для меня и других). Мы можем нарушать любое из этих притязаний, что и делаем часто, но само нарушение распознаётся именно потому, что мы знаем, каким должен быть неискажённый разговор.
10.Масштаб немецкой реакции [на кончину Хабремаса] был и беспрецедентен, и ожидаем. Бундеспрезидент Штайнмайер назвал Хабермаса «великим просветителем» и заявил, что Германия «бесконечно многим ему обязана». Министр-президент Гессена Борис Рен — «величайшим мыслителем нашего времени». «Frankfurter Allgemeine Zeitung», «Süddeutsche Zeitung», «Die Zeit», «Spiegel», «TAZ» — все центральные издания развернули многостраничные некрологи.
«Neue Zürcher Zeitung» дает взгляд извне, швейцарский, чуть более трезвый — заметила главное: Германия прощалась не столько с философом, сколько с собственным самоописанием. Хабермас десятилетиями поставлял нации образ самой себя — образ общества, которое разрешает конфликты аргументами, в пространстве публичности, с опорой на разум. Современный немецкий Уленшпигель, которого еще и с Гегелем сравнивают… Прощаясь с ним, Федеративная Республика невольно проверяла: верит ли она ещё в этот образ? Или он стал ритуальной формулой, которую произносят по инерции, пока реальные решения принимаются в иных местах и иными способами?
С пугающей символической точностью за два дня до смерти Хабермаса философ Вольфрам Айленбергер опубликовал в «Die Zeit» статью под заголовком «Wer steht noch auf Posten?» — «Кто ещё на посту?». Айленбергер обличал молчание интеллектуалов, их равнодушие к вызовам времени, паралич аналитической философии, захватившей немецкие кафедры. Смерть Хабермаса превратила этот вопрос из риторического в приговор. На посту стоял он, теперь пост вакантен.
10. В «Теории коммуникативного действия» и ряде других работ Хабермас описывает колонизацию жизненного мира Системой. Деньги и административная власть, то есть, «медиа» экономической и бюрократической подсистем, вторгаются в те сферы жизни, которые координируются языком, традициями и взаимопониманием, и подменяют собой живую коммуникацию. Диагноз убедителен — для обществ, в которых Система работает: для Германии, Британии, Франции и обществ Скандинавии. Для обществ, в которых формальные институты достаточно сильны, чтобы навязать свою логику повседневности.
Но что происходит там, где Система работает не столь эффективно? Там, где государство — не мощная бюрократическая машина, а «в меру эффективное» образование, пронизанное неформальными сетями и подчинённое частным интересам? Постсоветский опыт демонстрирует процесс, который я называю взаимной колонизацией: не только Система вторгается в жизненный мир, но и жизненный мир со своими клановыми структурами, патрональными связями и личными лояльностями, захватывает Систему, подчиняя формальные институты неформальной логике.
Как это выглядит на практике? […] Государственные должности распределяются не по компетенции, а по принадлежности к «кругу своих». Законы существуют, но применяются избирательно — в зависимости от того, кто их нарушил. Суды работают, но их решения предопределены телефонным звонком. То, что внешний наблюдатель описывает как «коррупцию», на самом деле есть системное явление: не отклонение от нормы, а иной принцип организации, при котором формальные институты служат фасадом для неформальных отношений. Генри Хейл назвал это «патронажной политикой».
11. В украинской реакции на его смерть обида полностью вытеснила рефлексию. Ни одной публикации, которая бы всерьёз спрашивала: почему аппарат коммуникативного действия оказался бессилен перед лицом вооружённой агрессии? Что это бессилие говорит о границах теории — и какие новые теоретические ресурсы необходимы? Где именно Хабермас прав, даже когда его конкретная позиция по Украине кажется настолько обидной? Вместо этого — знакомый жест: свести мыслителя к его худшему высказыванию и закрыть дело.
Олександр Киричок (за матеріалами посту на Facebook)
1. Вчора на 97-му році життя помер Юрґен Габермас.
Серед філософів, звісно, немає жодних рейтингів, але багато хто погоджувався, що він був філософом № 1 у сучасному світі.
Проте не забуваймо, що останні роки його життя були затьмарені ганьбою, пов’язаною з публікацією статті «Krieg und Empörung» у газеті «Süddeutsche Zeitung», де він фактично закликав пожертвувати Україною заради порятунку світу від ядерної ескалації з боку росії.
2. Згодом із критикою позиції Габермаса виступили й провідні українські філософи Анатолій Єрмоленко та Євген Бистрицький.
Негативно щодо проросійської позиції Габермаса висловилися й такі відомі інтелектуали, як Тімоті Снайдер та Славой Жижек.
3. Сподіваюся, що разом із Габермасом померла й ганебна філософія прагнення до «найменшого зла». Адже ескалація до третьої світової чи навіть ядерної війни, яких так боялися філософи на кшталт Габермаса, стане неминучою, якщо не усвідомити росію як загрозу людству та не знищити це безмежне джерело поширення своїх кривавих «скреп».
4. Символічно, що філософ помер саме в День українського добровольця. Адже саме добровольці в перші дні війни, обравши шлях майже безнадійного опору, явили меланхолійній та апатичній європейській філософії приклад справжньої, а не абстрактної свободи — свободи, яка могла б пробудити й мобілізувати Європу на боротьбу зі злом. Але, на жаль, цього не сталося.
5. Скажу відверто: я не сумуватиму за 96-річним Габермасом — так само, як не сумуватиму, коли помре його 97-річний колега Ноам Чомскі…
[Жирним шрифтом у тексті - ред.]
182